Извините, но словосочетание "церебральный секс с тентаклями" было понято буквально.
читать дальшеХермеус Мора знает все. Он знает, сколько шерстинок на левой ноге мамонта, что пасется возле великаньего лагеря Холодный Ветер. Знает, что в Сентинеле живет бретонка по имени Франсин, которая пьет собственную мочу, считая, что это принесет ей здоровье и долголетие. Знает, куда делись двемеры. - Здравствуй, смертный. Хермеус Мора больше всего похож на расплывшегося кальмара. У него много глаз и щупалец, и когда он удобно располагается в кресле, обильная скользкая плоть переливается через подлокотники. Смертные находят это обличье отвратительным, но лорд Мора, как обычно, понимает лучше. Запретное знание не должно быть привлекательным. Оно своим собственным видом должно напоминать о том, что запретно неспроста. Некоторых, впрочем, это не останавливает. - Чего ты хочешь? Смертного зовут Септимий Сегоний. Позже Хермеуса Мору обвинят в постигшем его безумии, но на этот раз обвинения несправедливы. Септимий сошел с ума совершенно самостоятельно, и никто из лордов даэдра в том неповинен. Безумие ему принесли Древние Свитки. Свитки имеют власть над самим мирозданием, более того, в какой-то степени они и являются этим мирозданием. Разрушить слабый человеческий разум им ничего не стоит. - Чего ты хочешь? – шелестит Хермеус Мора, и его многочисленные глаза маслянисто поблескивают. - Знать. Многие пути ведут в Апокриф, пути, доступные лишь тем, кто их ищет. Но иногда достаточно просто уснуть, положив голову на Древний Свиток. - Что именно? - Все. Лорд Мора смеется. - Если мир – колесо, а аэдра – его спицы, то где пролегает дорога, по которой оно катится? – Септимий подается вперед. Обличье даэдра не внушает ему отвращения; он давно оставил отвращение и страх там же, где и свой разум. – В Древних Свитках нарисован мир, и он не может существовать. Планеты тают в Забвении, как куски масла в горячей каше, Акатош, глаз Воина, слеп, а Джулианос, глаз Мага, косит. Я изучал магию, чтобы постичь сияние Магнуса, но вместо солнца богов нашел лишь чадящий факел. Что есть этот мир, лорд Мора? - На самом деле, - медленно говорит Хермеус, - на самом деле ты вовсе не хочешь этого знать. Ты убедил себя, что хочешь, но на самом деле – нет. - Про тебя говорят, что ты искушаешь знанием, а не отвращаешь от него, - немедленно парирует Септимий. Хермеус Мора молчит. - Я готов предложить тебе свою жизнь в уплату, - говорит Септимий. – Предложил бы и больше, но у меня ничего нет. Щупальца лорда Моры сплетаются немыслимыми узлами и расслабляются снова. Его тело похоже на студень, но эта мягкость и слабость обманчивы. Ему ничего не стоит схватить расхрабрившегося человечка, обвить щупальцами и выдавить, как ливерную колбасу. Будь на его месте Дагон или Молаг Бал, они бы так и поступили. - Мир действительно имеет форму колеса, - произносит он, наконец. – Плоский круг с дырой в середине, блестящий и красивый, с радугой на поверхности. Он пребывает в покое, и пока это так, мир не существует. Но отсчет времени начинается вместе с началом вращения внутри некоего механизма, устройство которого ты постичь не в состоянии. При вращении радуга становится знанием, знание становится миром. - Что? - Если мир не может существовать, он не существует, - безжалостно говорит лорд Мора. - Хорошо, - Септимий нервно облизывает губы. – Пусть так. Он подходит еще ближе, к самому креслу, в котором развалился хозяин Апокрифа. Вокруг, насколько хватает взгляда, тянутся книжные полки. Сотни глупцов нашли свой конец среди этих книг; такая утонченная пытка по вкусу Хермеусу Море: человек узнает все больше и больше, и узнавая, все глубже понимает собственное невежество. Но Септимий умен, он не обращает внимания на книги вокруг. Истинное средоточие знания - прямо перед ним. О да, это сам Хермеус Мора, его скользкая плоть мерно пульсирует и отливает перламутром. Когда-то давно Боэтия проглотил Тринимака, и, извергнув его вместе с дерьмом, превратил в Малаката. Если презренная участь - быть переваренным лордом даэдра - дает такое могущество, что же может дать… - Покажи мне, каков мир на самом деле, - умоляет он. - Покажи мне, о лорд Судьбы, властелин Памяти. Одно из щупалец вытягивается, истончаясь, и касается лица Септимия. Он невольно вздрагивает. У Хермеуса Моры очень мягкая, нежная, как у младенца, кожа, чуть влажная и отвратительно теплая. Будь он холодным и бородавчатым, как жаба, с этим было бы легче смириться. Щупальце обвивает Септимия за шею, очень аккуратно и почти нежно, кончик его проводит по задней поверхности шеи, пересчитывая позвонки. Боль так остра и внезапна, что Септимий даже не кричит - визжит по-бабьи, на одной высокой срывающейся ноте. Лорд Мора снимает лоскут кожи вместе с мышцами, раздвигает позвонки и касается оголенных нервных волокон. Тело человечка забавно дергается, как будто пляшет какой-то странный танец. Мурлыча от удовольствия - право же, он очень любит свою работу! - Хермеус Мора нащупывает двигательные центры, потом речевые, потом, наконец, дыхательные, и когда у Септимия перехватывает дыхание, его раздражающий вопль, наконец, замолкает. Он таращится на своего мучителя, выкатив глаза так, что они того и гляди выпадут из орбит. Лицо его приобретает неестественный восковой оттенок, ногтями он царапает удерживающее его щупальце, но пальцы соскальзывают с влажной кожи даэдра, не причиняя тому вреда. Легко, походя, Хермеус Мора отвлекается на гипоталамус, где находятся центры удовольствия, и тело Септимия содрогается от внезапного наслаждения, такого кошмарно острого, что оно неотличимо от боли. - Ты хотел увидеть, каков на самом деле этот мир? - говорит лорд Мора, благожелательно глядя на свою жертву многочисленными глазами. - Смотри. И мутная красноватая пелена перед глазами Септимия рассыпается последовательностями нулей и единиц. Они кружатся в стремительном хороводе, и Септимий находит себя запертым в пространстве тессеракта, оно расширяется и расширяется, и в тот миг, когда Септимий осознает пустоту и бесконечность бытия, Хермеус Мора отпускает его. Септимий стоит на коленях и блюет. Краем глаза он видит клубки пыли под троном лорда Моры. В Обливионе неоткуда взяться пыли - наверное, даэдрический лорд воссоздал ее специально, чтобы усилить сходство Апокрифа с настоящими, земными библиотеками. Или же наоборот - все земные библиотеки - лишь тень, отражения библиотеки Хермеуса Моры, и оттого в них всегда так пыльно, и… Разум цепляется за чепуху, чтобы удержаться на грани безумия. - Это ужасно, - выдавливает, наконец, Септимий. - Иллюзии. Числа. Ложь. И лишь страдания реальны. Это ужасно. Это надо… надо прекратить. Склизкое тело Хермеуса Мора мелко дрожит от смеха, как некое омерзительное желе. - Скажи мне, милорд, где ключ и где источник? - Спицы поддерживаются Башнями, в основе каждой Башни лежит камень. Думай. Септимий Сегоний размышляет в течение нескольких мгновений, потом вытирает рот дрожащей рукой и его лицо проясняется. - Первой башней была Красная Гора, первым камнем – сердце мертвого бога. Но как я найду его? - Если я скажу тебе сейчас, то лишусь всего веселья. Септимий кланяется и поворачивается, чтобы уйти, но что-то останавливает его. - Ты не сказал, какова будет твоя цена, лорд Мора. - Не беспокойся о цене, - отвечает даэдра. – Когда время придет, я взыщу свое. Человек чувствует подвох, но беспокойство отступает перед любопытством. Смертные всегда попадаются на эту удочку, забывая, что отсроченный платеж лишь обрастает процентами. Они не знают, что некоторой правде лучше остаться скрытой, а запретное знание недаром называется запретным, и не просто так охраняет его чудовище с десятком извивающихся щупалец. Они не знают, что случилось с двемерами. Но Хермеус Мора знает все.
читать дальше
не заказчик, но прониклась
тоже не заказчик, но очень понравилось!